• Alexandra Appelberg

Фрэнсис Фукуяма, "Идентичность. Стремление к признанию и политика неприятия"


Фрэнсис Фукуяма. Photo credit: David Levinson, Getty Images

Фрэнсис Фукуяма — самый известный, пожалуй, современный политический философ, профессор Стэнфордского университета, которого знают в первую очередь благодаря его эссе 1989 года “Конец истории?” и опубликованной спустя несколько лет книге, в которых он говорит о том, что либеральные демократии станут финальной точкой социо-политического развития общества.


Книгу Фукуямы “Идентичность” некоторые обвиняют в том, что она противоречит его же собственным идеям, выраженным в “Конце истории”. На эти нападки автор отвечает в самом начале издания: напротив, пишет он — те тенденции, которые он обозначил еще в начале 90х, развились и сегодня воплотились в политике идентичности. “Конец истории” и торжество либеральной демократии не означает, что государства, вступившие на этот путь, не могут в какой-то момент откатиться назад. Кроме того, национализм и религия не перестают играть важную роль в мировой политике, так как — писал Фукуяма еще в начале 90х — проблема необходимости признания человеческого достоинства, а также желания некоторых групп большего признания по сравнению с остальными, полностью не разрешена. Этому и посвящена книга.


Революции достоинства


Понимание себя как отдельной личности, которая может вступать в конфликт с окружающим миром — идея не новая. О признании ценности этого “я” писал еще Платон, а после него — самые разные философы и теологи на протяжении всей истории. Отличительной особенностью новейшего времени, по Фукуяме, является то, что впервые признание внутренней ценности ставится во главу угла. Если есть конфликт между окружающим обществом и вашей ценностью отдельного человека — общество должно подчиниться.


В 2011 году у тунисского продавца овощей Мохаммеда Буазизи конфисковали его тележку. Он обратился к властям с требованием вернуть ему его собственность, но его просто проигнорировали. Тогда он облил себя бензином и поджег. Так вспыхнула, в прямом смысле слова, Арабская весна.


Почему пример Буазизи так срезонировал по всему региону, заставив людей выйти на площади? Потому что в злоключениях маленького, бедного продавца овощей, столкнувшегося с системой, которой было настолько на него плевать, что он не добился даже ответа, даже взгляда в свою сторону — они увидели свои собственные истории, свои собственные отношения с государством, которое не замечает их, не считает их за людей и не признает их ценности.

Протестная демонстрация на площади Тахрир, Каир, Египет, в апреле 2011. Photo credit: AFP

Арабская весна стала первой волной социальных изменений по всему миру. Не случайно революция в Украине получила название “революция достоинства”. Достоинство — ключевой термин в разговоре об идентичности.


Идея признания и достоинства достигла развилки к началу 19 века. С одной стороны она привела к универсальному признанию прав личности, а значит, к стремлению либеральных сообществ постоянно расширять спектр прав и индивидуальной независимости. С другой стороны появилась идея коллективного достоинства, двумя важнейшими выражениями которой стали национализм и политизированная религия. Так как люди по природе своей ищут признания, современное представление об идентичности быстро эволюционирует в политику идентичности, в которой индивидуальность требует признания собственной значимости. Политика идентичности представляет собой большую часть политической борьбы в современном мире.


Политическая система в ХХ веке представляла собой спектр соответствии с отношением к экономическим вопросам, где левые требовали большего равенства, а правые — большей свободы. Прогрессивные политики концентрировались на вопросах рабочих, их профсоюзов, социальной защищенности более справедливого распределения благ. Правые же, напротив, в основном интересовались уменьшением участия государства и продвижением частного сектора. Во втором десятилетии ХХI века этот спектр, кажется, сместился в сторону идентичности.


Проблемы модернизации: одиночество, национализм и исламизм


Фукуяма так описывает процесс возникновения националистического сентимента на заре индустриализации: Условный Ганс, житель небольшой деревни где-нибудь в Саксонии XIX века, живет в том же доме, где жили поколения его предков, он был крещен в той же церкви, работает в тех же полях, что его отец и дед. В этих условиях Танцу не придет в голову задаваться вопросом “Кто я?” — его жизнь стабильна и предрешена. Но вот Ганс слышит, что новые возможности работы появились в большом говроде, Дюссельдорфе — и он переезжает туда, чтобы работать на сталелитейном заводе. Он живет в общежитии вместе с такими же рабочими, как он сам — приехавшими из разных земель северной Германии. Встречает он и других людей, не-немцев: датчан или французов. Вдали от дома, от родных, Ганс не понимает, что происходит в этом быстро меняющемся мире, на кого он может положиться и кому доверять. Кажется, его работодатель не придет ему на помощь в случае беды или болезни, как было бы в родной деревне. Кажется, политики, о которых Ганс знает из газет, заняты какой-то своей борьбой, а на Ганса им плевать. Ганс впервые в жизни может принимать жизненные речения самостоятельно, но это не приносит радости, а лишь увеличивает уровень тревожности. Кто я? — спрашивает себя Ганс.

Ответ на его запрос может прозвучать так: Ганс, ты — гордый немец, наследник древней культуры, и ты связан немецким языком со всеми миллионами немцев по всей Европе. Одинокий и запутавшийся рабочий теперь имеет ясное чувство собственного достоинства — достоинства, которое, как он сейчас понял, плохие люди, наводнившие его общество, пытаются у него отнять.


Теоретик национализма Эрнест Геллнер считал, что современный исламизм нужно рассматривать через ту же самую оптику модернизации и идентичности. И национализм, и исламизм своими корнями уходят в модернизацию. Действительно, то же самое происходит на Ближнем Востоке, где крестьяне и бедуины переезжают в города: Каир, Амман или Алжир. С другой стороны, многие мусульмане проходят через процесс модернизации, переезжая на Запад в поисках лучшей жизни — и сталкиваются с другой культурой. Проблема идентичности особенно остро стоит перед молодыми мусульманами второго поколения, выросшими в иммигрантских коммьюнити Западной Европы. Они пытаются найти свое место в обществе, которое необязательно их принимает. Для многих мусульман ответом на эту путаницу послужило не ощущение себя часть нации, а ощущение себя частью религиозной группы, уммы.


Долгое время среди образованного класса на Ближнем Востоке было модно копировать западную моду, но затем все более популярным среди женщин в Египте, Турции, Иордании и других стран стало носить хиджаб. Это не обязательно символ какой-то особой религиозности, но скорее — часть идентичности.


Французский исследователь Ближнего Востока Оливье Руа считает, что обращение к религиозным символам без обязательного глубокого понимания или принятия религии, в поисках идентичности — одна из черт современного исламизма, особенно среди второго поколения европейских мусульман. Таким образом, даже насилие, вызванное исламистской идеологией, имеет, по Руа, не очень много общего с исламом как таковым. (Я подробно разбирала тезисы его книги “Джихад и смерть” — АА)

Идеи Руа встретили оппозицию в лице французского ученого, эксперта по исламу Жиля Кепеля. Кепель сичтает, что экстремизм и насилие не могут рассматриваться отдельно от религиозных догм ислама, в частности, той его версии, что промоутируется Саудовской Аравией. Он обвиняет Руа и других французских левых в том, что они претворяются, что джихадизм не имеет ничего общего с определенной религией.

Дебаты Руа-Кепель строятся вокруг центрального вопроса: можно ли проблему исламского радикализма в начале XXI века понять как проблему идентичности, или это действительно глубинно религиозный феномен?

Фрэнсис Фукуяма считает, что эти альтернативные интерпретации не обязательно исключают друг друга. Оливье Руа прав в том, что огромное большинство мусульман во всем мире — не экстремисты, а значит, объяснение радикализма должно быть найдено не в исламе, а в частных историях и социальном бэкграунде. Но Кепель прав в том, что европейские мусульмане, склонившиеся к экстремизму, не становятся анархо-синдикалистами или коммунистами, а становятся джихадистами, проповедующими определенную версию ислама.


Проблемы политики идентичности


Нет ничего плохого в политике идентичности как таковой, это естественная реакция на несправедливость. Она становится проблематичной, когда идентичность понимается как основанная на врожденных характеристиках: расе, этносе, религии. Политика идентичности для некоторых прогрессистов стала дешевой заменой серьезным размышлениям о том, как развернуть тридцатилетний тренд, которые наблюдается в большинстве либеральных демократий, в сторону еще большего социо-экономического неравенства.


Левые меньше занимаются вопросами экономического равенства, и больше — продвижением интересов разнообразных групп, которые считаются маргинализированными — женщины, иммигранты, темнокожие, ЛГБТ, беженцы, и так далее.


Во Франции мусульмане стали новым пролетариатом, и часть левых там оставила традиционный светский характер во имя культурного плюрализма.

Между тем, в Европе стали появляться исламистские группы, которые призывали мусульман не интегрироваться, а сохранить свою собственную индивидуальность и культуру. Многие европейские левые поддержали этот тренд, считая, что исламисты — более аутентичные представители мусульман, чем интегрированные, западные мусульмане.


Но самая серьезная проблема с политикой идентичности в том виде, в котором она сейчас практикуется слева, это то, что она стимулирует политику идентичности справа: правые осознали себя как патриотов, которые защищают традиционные национальные идентичности — идентичности, которые часто связаны исключительно с расой, религией или этносом.


Со времен расцвета, белый национализм из крайнего движения все больше становится мейнстримом в США. Интересно, что правые используют тот же язык и фрейминг понятия идентичности, что и левые: идея, что моя группа становится жертвой, что ее ситуация и страдания невидимы остальному обществу, и что вся политическая и социальная структура, которая в этом виновата (то есть, СМИ и политические элиты), должна быть уничтожена. Политика идентичности — это та оптика, сквозь которую основные социальные проблемы сейчас рассматриваются по всему спектру.

Казалось бы, при чем здесь Трамп? Photo credit: Gage Skidmore

Конечно, демократия по определению предусматривает разнообразие мнений и возможность не соглашаться с оппонентом. Но это разнообразие должно строиться вокруг идей и политических решений, а не на раз и навсегда определенных характеристиках, таких как раса, этнос, пол и т.д.


Примером того, к чему приводит фокус на этих характеристиках, может служить большая часть современного Ближнего Востока, где люди определяют себя не через принадлежность к нации, а через расу, этнос или религиозную секту. Ближний Восток — это пример, который показывает, что национальная идентичность, которая не перетекает в ксенофобию — необходимый элемент здорового общества.


В западных обществах рост популизма также приводит к кризису демократии. Проблема правого популизма в том, что харизматичный лидер вроде Дональда Трампа, Виктора Орбана или Биньямина Нетаньяху пытаются переформулировать свою власть так, чтобы сделать ее анти-институциональной. Они говорят: за меня проголосовало большинство, а значит, только я могу решить проблемы моего народа. Институты, которые призваны ограничить власть отдельного человека — СМИ, независимый суд и так далее — подвергаются систематическим атакам. Это наносит большой ущерб демократии.


В Западных странах главный вызов, который стоит перед демократией — это иммиграция и связанный с ней вопрос беженцев. Вместе они движущая сила растущего популистского национализма в Европе и США.


Фукуяма считает, что ответом на это должна стать разработка инклюзивный национальной идентичности, которая базировалась бы не на расе или религии, а на ценностях. Такая идентичность существовала в США: принятие главенства закона и конституции. Те иммигранты, кто готов разделять эти ценности, должны быть максимально приняты в обществе — это создаст здоровое разнообразие.

287 views
telegram pic.png

"Минареты, автоматы" в Телеграме

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now