• Alexandra Appelberg

Ноа Фельдман, «Арабская зима. Трагедия»

Ноа Фельдман – юрист, выходец из ультраортодоксальной еврейской семьи, выпускник Йеля и преподаватель Гарварда с докторской степенью по исламской философии и, говорят, прямой кандидат на – со временем – попадание в Верховный суд США. В 2003 был советником по составлению иракской конституции, куда по его инициативе была добавлена статья, которая очерчивает взаимосвязь между исламом как «источником» законодательства и официальной религией государства, и демократией. Он написал несколько книг о Ближнем Востоке и исламе, включая последнюю – «Арабская зима. Трагедия», которая вышла в 2020 году.

Ноа Фельдман, Photo Credit: CNN

Ноа Фельдман утверждает, что несмотря на провал большинства революций Арабской весны, события 2011 года и их последствия имели глубокое политическое значение. Эта интерпретация включает три основных утверждения, все далеко идущие и потенциально противоречивые:

Во-первых, Фельдман утверждает, что восстания арабской весны ознаменовали новую, беспрецедентную фазу в арабском политическом опыте, когда арабоязычные люди действовали по существу самостоятельно, как полноправные, независимые творцы своей собственной истории и мировой истории в целом.


Второй важнейший аргумент книги состоит в том, что арабский национализм сегодня выглядит совсем иначе, чем до Арабской весны. С одной стороны, арабская весна продемонстрировала существование транснациональной, даже панарабской трансграничной политической идентичности. С другой – в государствах, где арабская весна привела к серьезным изменениям, ощущение существующей внутриграничной арабской нации было нарушено, а в некоторых случаях разрушено по сравнению с до Арабской весны. Вывод из этого глубокого внутреннего разногласия в некоторых арабских государствах состоит в том, что арабский национализм больше не может считаться правдоподобной или убедительной идеологией для проецирования национального единства в арабоязычных странах.


Третье важное утверждение заключается в том, что события, последовавшие за Арабской весной, коренным образом изменили политический ислам – набор идей и движений, которые стремятся создать конституционный порядок, основанный на шариате.



Чего хочет народ


Чтобы попытаться интерпретировать события Арабской весны, необходимо разобраться в некоторых ключевых концепциях. Фельдман предлагает сделать это на основе самого распространённого революционного слогана: Al-sha’b Yurid Isqat al-nizam! Народ хочет свержения режима!


Кто такой «народ»? С одной стороны, конечно, жители конкретных государств – Туниса, где началась Арабская весна, Египта, Сирии. С другой стороны, сам факт того, что слоганы и требования повторялись в разных странах, говорит о том, что существует и более широкий «народ» – в частности, общность арабоязычных людей. Интересно, что Арабская весна не распространилась на неарабоязычные страны региона, такие как Турция и Иран, в которых существовали свои, отдельные протестные движения.

Вторая часть слогана – «хочет», вопрос политической воли. Кто решает, чего «хочет» народ? Фельдман предлагает допустить, что если правительство не основано на согласии и не уважает права граждан, то любая группа, указывающая на незаконность такого правительства, может считаться законным выразителем интересов этого народа. (Что отнюдь не значит, что эта же группа впоследствии должна этим народом править)


Слоган, о котором мы говорим, упоминает «свержение» или «падение» режима. Но он не уточняет, кто его свергнет или обрушит. Основная формулировка в отношении свободы действий была двусмысленной: люди хотели, чтобы что-то произошло, но не говорили, кто именно должен это сделать.

Призывы к свержению режима без прямой попытки свергнуть его можно рассматривать как умеренность, мудрость и сдержанность. Тем не менее, та же сдержанность также намекала на приглашение других участников, а не «народа», вмешаться. И в большей части арабских стран был только один институциональный субъект, достаточно мощный, чтобы быть надежным кандидатом на свержение режима: армия.

Какой «режим» хотели свергнуть протестующие? В большинстве случаев это была президентская диктатура. Действительно, риторика, которую использовали протестующие в монархиях – Марокко и Иордании – была несколько иной. Там призвали к конституционной реформе, которая изменила бы баланс сил между монархом и правительством, а не к «свержению режима». Вероятно, основная причина этого различия заключается в том, что марокканцы и иорданцы стремились к переменам в рамках существующего режима конституционной монархии, который в целом казался им вполне легитимным.


Но если режим президентского самодержавия должен был быть свергнут, чем его заменить?


В странах Арабской весны, кажется, обычно предполагалось, что за свержением режимов последуют выборы. С другой стороны, примечательно что нигде в протестах термин «демократия» не фигурировал в качестве главного требования. Конечно, само слово «демократия» было дискредитировано США и их вторжением в Ирак.


Но существует также вероятность, что протестующие избегали упоминания о демократии не потому, что ее репутация была подмочена, а потому, что это не было тем, что двигало протестующими. Другими словами, режим президентской диктатуры был плох не тем, что диктаторов не выбирали на выборах, а тем, что режимы систематически подрывали свободу, достоинство или социальную справедливость. В таком случае другой правитель, отвечающий этим условиям, мог бы удовлетворить протестующих – и не важно, демократически он был избран, или нет.


Египет: Тахрир и вопрос субъектности


Египтяне на площади Тахрир Mohamed el-Shahed/AFP/Getty Images

Площадь Тахрир в Каире – это символический и географический центр двух отдельных моментов коллективных политических действий, участники каждого из которых утверждали, что они действуют от имени египетского народа: революция 25 января против Хосни Мубарака в 2011 году; и революция 30 июня против Мохамеда Морси в 2013 году.


О революции 2011 года мнение комментаторов более-менее едино – это было легитимное выражение воли египетского народа, требовавшего отставки диктатора. Египетская армия перешла на сторону протестующих, и режим Мубарака пал. Последовали (хотя и не без противодействия со стороны армии) демократические выборы, на которых победил кандидат от «Братьев-мусульман» Мохаммед Морси.


Но то, что произошло дальше – причина споров до сих пор. В 2013 году египтяне снова выходят на площадь Тахрир – на этот раз, чтобы избавиться от демократически выбранного президента.

Об этом часто говорят, как о контрреволюции, отчасти лишая движение 30 июня политической легитимности. Кроме того, кажется, что те, кто вышел протестовать на площадь в 2013 году – это были какие-то другие люди, не те, кто представлял египетский народ двумя годами ранее. Однако Фельдман утверждает, что две египетские революции были частью единого процесса.

«Если вы считаете, что египетский народ действовал посредством революции 25 января, чтобы заменить Мубарака, диктатора, тогда вы также должны верить, что египетский народ действовал посредством революции 30 июня, чтобы заменить Мурси, демократически избранного президента. Сначала народ действовал как агент своего политического будущего, призывая к свержению режима. Затем народ выступил в качестве агента своего политического будущего, свергнув сменивший его режим».

Авторитарная президентская диктатура Египта до 2011 года не была результатом воли народа. Но авторитарная президентская диктатура Египта сегодня, после революции 30 июня, как раз-таки является продуктом воли народа.


Это радикальное выражение народной воли привело к автократии. Но идея Фельдмана заключается в том, что таков был коллективный выбор египтян. Столкнувшись с выбором: демократические выборы, которые дали им Мурси, или возвращение к автократии, они выбрали второе.


Автократия ас-Сиси в этом смысле отличается почти от любой другой автократии в мире, включая автократию Мубарака. Его можно обоснованно критиковать на либеральных основаниях за нарушение индивидуальных прав человека. Но это остается, по крайней мере, на данный момент, законным выражением народной воли египтян.


После Тахрира II идея о том, что исламская демократия формата «Братьев-мусульман» возобладает где-либо в арабоязычном мире, казалась невозможной. Египет был демонстрационным примером. Конец демократического эксперимента Египта стал также концом эксперимента исламской демократии в регионе – на обозримое будущее.


Сирия и вопрос вины


Кто виноват в том, что Арабская весна в Сирии привела к таким катастрофическим результатам – многолетней гражданской войне, миллионам беженцев, разрушенной экономике и, несмотря ни на что, продолжению правления Башара Асада?


Фельдман утверждает, что сирийская катастрофа является продуктом политических отношений в стране, которые существуют уже более полувека.Вина за сирийскую гражданскую войну проистекает из того факта, что режим Асада был диктатурой, основанной на правлении меньшинства (алавитов) лишенным власти большинством (суннитами).


Когда в Сирии началась Арабская весна, она стремилась представить себя как популярное межконфессиональное движение, направленное против режима. Но режим Асада с самого начала изображал его как движение арабов-суннитов, настроенных против власти алавитов. Это повлияло на действия не только режима, но и самих протестующих. Оказалось, что сирийцы довольно легко могут перестать действовать как сирийцы, но могут начать действовать как сунниты, алавиты, курды или джихадисты. То есть идеология национального государства может уступить место альтернативным идентичностям, сформированным вероисповеданием, этнической или религиозной ориентацией.


Результатом структурной конфигурации сирийской Арабской весны было то, что не существовало сценария, при котором военные или разведывательные службы (которые состоят из алавитов) могли бы или хотели сместить диктатора-президента. Модель Египта здесь была просто неприменима. Протестующие не могли этого не видеть. Вероятно, они представляли себе, что сторонние силы – региональные державы, США, условный Запад – придут на помощь протестующим и положат конец режиму.


Было бы неправильно обвинять суннитов или других в стремлении к самоопределению в Сирии. Было бы также слишком просто обвинять простых алавитов в защите своего режима и самих себя от всего, что могло бы последовать за их поражением. Более точная оценка вины связана с глубокой причиной сирийской гражданской войны: структурной реальности режима конфессионального меньшинства, правящего поколениями без разделения власти.


Бульдозер расчищает руины близ Идлиба, Сирия. Photo Credit: AFP

По чьей вине политическая система Сирии выглядела именно так? Несомненно, империя внесла свой вклад в реалии сирийской политики. Как и почти все империи, древние и современные, французы в Сирии настраивали друг против друга различные этнические и конфессиональные группы. СССР, в свою очередь, на протяжении десятилетий поддерживал правительство Асада, и также несет определенную вину за то, что устоявшаяся система подразумевала доминирование алавитов. Иран, хотя это и не империя, также несет определенную вину за поддержание режима Асада. Однако нельзя сказать, что империи, которые действительно формировали сирийскую политику, в конечном итоге виноваты в гражданской войне – хотя бы потому, что ни у одного государства на свете не было идеального прошлого без убийств, притеснений и межконфессиональных конфликтов.


Сирийский народ, так же, как египетский, вышел на улицы, чтобы выразить свою политическую волю, и если на ком-то и лежит вина за последующие события, то это на самих сирийцах.


«Исламское государство» как утопия


Фельдман утверждает, что «Исламское государство» не было законным выражением популярной политики или воли «народа». Но, тем не менее, это был сознательный продукт организованной группы людей, пытавшихся претворить в жизнь конкретные политические идеи и построить государство на их основе. В этом смысле феномен «Исламского государства» принадлежит к трагедии Арабской весны.


Автор называет «Исламское государство» «исламистской, салафистской революционно-реформистской утопией». Исламистской (хотя многие исследователи не согласятся с употреблением этого термина в отношении ИГ) – в том смысле, что оно придерживалось лозунга «Ислам – это решение» во всем, включая политическую жизнь.


Слафистской – потому что в основе идеологии ИГ было возвращение к тому миропорядку, который, якобы, существовал при жизни пророка Мухаммеда и ранней мусульманской общины (al-salaf al-salih).


«Исламское государство» было утопией: его основатели твердо верили, что государство и общество, организованные на его принципах, приведут к высшей форме человеческого процветания. Утопизм «Исламского государства» был революционно-реформистским. Он был революционным, потому что его сторонники стремились к полной реорганизации существующих социальных и политических отношений, включая те, которые управляют личностью, семьей, имуществом и правительством. Он также был реформистским в религиозном смысле. Его представители стремились вернуться к давно утраченной форме религиозной общины, управляемой в тесном общении с Богом.


Именно эта утопичность, пишет Фельдман, и была причиной зверств, который происходили на подконтрольных ИГ территориях. В основе их было самобытное возвышенное настроение и душевное состояние, связанное с созданием утопического революционно-реформистского государства.


Поговорка о том, что нельзя приготовить омлет, не разбив несколько яиц, воплощает идею о том, что трансцендентный утопический идеал не может быть реализован без человеческих жертв. Эта идея изображает эту цену как неизбежную, оправданную и законную. Опять же, психологическое состояние, необходимое для совершения ужасных действий, характерно для утопической революционной реформы. Ужас и осуждение мира свидетельствует для сторонников ИГ о внимании, которое, в свою очередь, свидетельствует о глобальном значении их проекта. Они хотят, чтобы их действия вызвали резонанс в глобальном масштабе, потому что они понимают свое начинание как действие мирового масштаба.


«Исламское государство» с его утопизмом и насилием выразило политическую волю тех, кто основал его и присоединился к нему. Строительство государства происходило не случайно, а как конкретная реализация плана, хорошо понятного участникам. В качестве усилия по построению сообщества и государственного строительства создание «Исламского государства» отражало желание самоорганизованной группы, состоящей в основном из арабоязычных людей, проявить свободу воли и формировать свое собственное будущее в сфере политики.

Создатели «Исламского государства» пытались действовать в качестве политических агентов не меньше, чем участники мирных протестов арабской весны или те, кто поднял оружие против репрессивных режимов. Воля, стоящая за «Исламским государством», была волей небольшой самоорганизованной группы людей, которые считали себя авангардом, способным установить новый порядок в регионе и, в конечном итоге, во всем мире.


«В отличие от национальных устремлений народа Египта, собравшегося на площади Тахрир, «Исламское государство» не намеревалось включать в сообщество всех, кто живет под его предполагаемой юрисдикцией. Примечательно, однако, что это представляет собой отклонение только в некоторой степени от других националистических представлений о самоопределении, которые также иногда включают этнические чистки, рабство (в случае Соединенных Штатов) и присвоение меньшинствам статуса второго сорта».

В конечном итоге западные ВВС, курдские и шиитские ополченцы и активное российское вмешательство с воздуха и с земли в поддержку Башара Асада привело к уничтожению «Исламского государства» в качестве силы, контролирующей территорию.


Для большинства людей, включая большинство мусульман, «Исламское государство» останется в памяти как антиутопический провал. Его послание будет заключаться в том, что оно глубоко заблуждалось, пытаясь воссоздать то, что основатели государства представляли себе как изначальное исламское государство.


Исламская демократия, за которую выступают «Братья-мусульмане», потерпела неудачу в Египте. Новая-старая государственная форма салафитов-джихадистов рухнула с крахом «Исламского государства». И одно, и второе вряд ли будет повторено в арабоязычном мире, по крайней мере, в течение нескольких поколений.


Это имеет огромное значение для теории и практики политического ислама. Во время арабской зимы политический ислам остался без определенной модели государственной формы, которая могла бы реально работать. Как совокупность идеологий политический ислам дискредитирован более, чем когда-либо в прошлом веке.


Тунис и вопрос политической ответственности


Современная история Туниса напоминает историю других стран региона. Как и его соседи, Тунис номинально находился под османским суверенитетом, но на практике пользовался значительной автономией. Затем, в 1881 году, Франция сделала страну своим протекторатом. После десятилетий репрессий со стороны Франции, в 1956 году тунисцы добились независимости. Хабиб Бургиба, герой движения за независимость, правил в течение следующих тридцати лет как диктатор, руководивший однопартийным, смутно социалистическим государством. В 1987 году его сменил Зин аль-Абидин Бен Али в результате бескровной передачи власти; Бен Али немного либерализовал экономику, сохранив при этом президентский контроль над государством.

Именно здесь в конце декабря 2010 года разочарованный продавец фруктов Мохаммед Буазизи поджег себя и впоследствии скончался, спровоцировав протесты, в результате которых Бен Али покинул страну 14 января 2011 года, а по всему региону запылала Арабская весна.


Опыт империи и колониализма; обнадеживающая независимость; полусоциалистическая экономика, ориентированная на государство; сползание к диктатуре, осуществленное через тайную полицию: все это хорошо знакомые элементы истории постколониальной политической жизни в арабском мире, в Африке в целом и за ее пределами.


В этом контексте то, что впоследствии произошло в Тунисе, можно считать чем-то экстраординарным. После быстрого ухода Бен Али светские и исламистские активисты, институты гражданского общества, новые политики и общественность – все были вовлечены в многолетний, медленно развивающийся, высокозатратный процесс переговоров и компромиссов, который привел к появлению относительно стабильной, функционирующей конституционной либеральной демократии.


Почему это произошло? Несколько причин.


Во-первых, относительно сильное гражданское общество Туниса, которое впоследствии даже получило за свой успех Нобелевскую премию мира. Во-вторых, Тунису очень повезло, что глава его ведущей исламистской партии Рашид аль-Ганнуши оказался интеллектуалом, который нашел возможность привести свою партию к синтезу ислама и демократии. В-третьих, Тунис извлек выгоду из политической культуры, в которой очень сильна идея консенсуса.


Но главное, считает Фельдман, это то, что Тунис добился успеха, потому что его граждане осуществляли не только политическую волю, но и политическую ответственность.


Никто в Тунисе не ожидал, что мировые державы придут им на помощь. Тунисцы также совершенно справедливо считали, что, если их усилия потерпят неудачу, они в одиночку будут нести за это ответственность. Это смягчило их чаяния и уменьшило их потенциальную непримиримость. Каждый участник политического процесса должен был пойти на компромисс, чтобы избежать срыва; и что удивительно – именно так все и поступили.


Рашид аль-Ганнуши, лидер тунисской исламистской партии «Ан-Нахда». Photo Credit: AFP

Тунисская история, пишет Фельдман, – это история скромного, сурового героизма; героизма компромисса, а не героизма отстаивания абстрактных принципов.


Это не значит, что Тунис не сталкивается с трудностями. Более того, тунисцы поняли, что революция не обязательно приводит к быстрому решению проблем. Протестующие вышли на улицы в поисках работы и социальной справедливости, веря, что смена режима принесет и то, и другое. Они получили конституционную демократию с избранными политиками. Но у либеральных демократий нет волшебного решения для облегчения экономического развития. Таким образом, было (и остается) некое несоответствие между тем, что искали протестующие в Тунисе во время Арабской весны, и тем, что они получили на самом деле.


Но это обычные проблемы для обычного демократического государства. Само по себе создание и поддержание такого государственного устройства достойно всяческого уважения. Тунис доказал, что арабоязычная страна может успешно справиться с переходом от автократии к демократии.


Но трагедия Арабской весны, обостренная примером Туниса, заключается не в том, что то, что там произошло, было уникальным. Скорее, трагедия в том, что то, что там произошло, могло произойти и в других странах, но не произошло.


«Братья-мусульмане» могли создать коалицию и пойти на компромисс; египетские либералы могли быть посредниками между сторонниками старого режима и правительством Морси; военные могли бы сохранить влиятельное положение в обществе, не беря на себя управление государством. Крах Сирии тоже не был неизбежным. В Сирии никто не нес политической ответственности – потому что никто не признавал, что судьба сирийцев в конечном итоге находится в руках сирийцев. За Арабской весной пришла арабская зима.

1,251 views